Меню Закрыть

Сценарий спектакля «Беседы при ясной луне» по рассказу Шукшина

Реклама
Поделиться:

"БЕСЕДЫ ПРИ ЯСНОЙ ЛУНЕ"

Мини-спектакль по рассказу Василия Шукшина «Беседы при ясной луне»

Шукшин беседы при ясной луне

Действующие лица:

  • Рассказчик
  • Баев – старик. Одет очень аккуратно: в белую рубашку, пиджак, брюки и валенки. На голове – ушанка.
  • Марья – женщина предпенсионного возраста. Одета в теплую одежду, валенки, на голову накинут платок.
  • Петька Сибирцев – молодой мужчина. В потрёпанном костюме – с праздника. Всю свою сцену просиживает, держась за больную голову.

Сцена – уголок в избушке. У окна стоит стол с табуретами. В окне видна яркая луна. В углу стоит ружье.
Во время действия спектакля, герои сидят за столом. Баев иногда прохаживается по избушке. Марья изредка поглядывает окно, из которого виден охраняемый ею сельмаг.

Реклама

Ход

Реклама
Реклама

Рассказчик: Добрый день, дорогие зрители! Сегодня вашему вниманию мы представляем спектакль «Беседы при ясной луне», поставленный по одноименному рассказу Василия Шукшина.

Итак, познакомимся с шукшинскими героями.

На сцену выходит Марья.

Рассказчик: Марья Селезнева. Марья работала в детсадике, но у нее нашли какие-то палочки и сказали, чтоб она переквалифицировалась.

Марья (отвечает на реплику ведущего): Куда я переквалифицируюсь-то? Мне до пенсии-то полтора года остается. Легко сказать — переквалифицируйся… Что я, боров, что ли, — с боку на бок переваливаться?

Рассказчик: Ну, посмеялись над Марьей… И предложили ей сторожить сельмаг. Марья подумала и согласилась. И стала она сторожить сельмаг.

Марья садится с ружьём сторожить.

Входит Баев. Прохаживается по избушке, усаживается рядом с Марьей.

Рассказчик: Баев. Всю свою жизнь проторчал в конторе. Незаметный был человечек, никогда не высовывался вперед, ни одной громкой глупости не выкинул, но и никакого умного колена тоже не загнул за целую жизнь. Двух дочерей вырастил, сына, домок оборудовал крестовый… К концу-то огляделись — да он умница, этот Баев! Смотри-ка, прожил себе и не охнул, и все успел, и все ладно и хорошо. Баев и сам поверил, что он и впрямь мужик с головой, и стал намекать в разговорах, что он — умница. Последнее время Баева мучила бессонница, и он повадился ходить к сторожихе Марье — разговаривать.

Баев (отвечает на реплику ведущего): Люди, они ведь как — сегодняшним днем живут, а жизнь надо всю на прострел брать. Смета! Какой же умный хозяин примется рубить дом, если заранее не прикинет, сколько у него есть чево. А то ведь как: вот размахнулся на крестовый дом — широко жить собрался, а умишка, глядишь, — на пятистенок едва-едва. Просадит силенки до тридцати годов, нашумит, наорется, а дальше — пшик.

Марья согласно кивает головой.

Баев: Больно шустрые! Я как-то лежал в больнице…

Марья: А чего?.. Заболел, што ли?

Баев: Как тебе сказать… Недостаток-то у меня был: глаза-то и тогда уж… Из-за того и на войну не взяли. Но лег я не потому, а… как это выразиться… Охота было в горбольнице полежать. Помню, ишо молодой был, а все думал: как же бы мне устроиться в горбольнице полежать? А тут случай-то и подвернулся. Да. Приехал я, мне, значит, коечку, чистенько все, простынки, тумбочка возле койки… В палате ишо пять гавриков лежат, у кого что… Та-ак. Ну, ладно, думаю, желание мое исполняется.

Марья: Дак чего, просто вот полежать, и все?

Баев: Все. Как это тут, думаю, будут ухаживать за мной? Ну, никакого такого ухода я там не обнаружил — больше интересуются: «Что болит? Где болит?». Сердце, говорю, болит — поди, доберись до него. Но я к чему про горбольницу-то: про людей мы заговорили… Пришел, значит, я в палату, лежат эти козлы… Я им по-хорошему: «Здравствуйте, мол, ребята!» И прилег с дороги-то соснуть малость. Поспал, значит, мне эти козлы говорят: «Надо анализы собирать». — «Какие анализы?» — «Калу, — говорят, — девятьсот грамм и поту пузырек». Я удивился, конечно, но…

Марья смеется до слез. Баев терпеливо ждет, когда она отсмеется.

Марья: Ну и как? Собрал?

Баев: Стали сперва собирать пот. Укрыли меня одеялами, два матраса навалили сверху, а пузырек велели под мышку зажать — туда, мол, пот будет капать. Ить вот рассудок-то у людей: хворают, называется! Ить подумали бы: идет такая страшенная война, их, как механизаторов, на броне пока держут: тут надо прижухнуться и помалкивать, вроде тебя и на свете-то нету. Что ты! Он зубы свои оскалит и будет лучше ржать лежать, чем задумается об чем-нибудь.

Марья снова начинает смеяться, пытаясь сдержаться.

Марья: Дак, а как… с этим-то?.. Собрал, что ли? Не могу ничего с собой сделать, ты уж прости меня, Николай Ферапонтыч, шибко смешно. Собрал девятьсот грамм-то?

Баев: Вот то-то и оно — ничего сделать с собой не можем. Живем безалаберно — ничего с собой сделать не можем; пьем-гуляем — ничего с собой сделать не можем; блуд совершаем — опять ничего с собой сделать не можем. У меня зять вон до развода дело довел, гад зубастый: тоже ничего с собой сделать не может. Кобели. Поганки!..

Замолчали.

Марья (Вздыхает):  А моя-то! Эх, а как вот им поможешь? И рада бы душой — помочь, а как?

Баев: Никак. Пускай сами разбираются.

Баев достает флакон с нюхательным табаком, шумит ноздрями — одной, другой, — моргает подслеповатыми глазами и чихает в платок.

Марья: Помогает глазам-то?

Баев: Не он бы, так давно бы уж ослеп. Им только и держусь.

Марья: Где ж ты так глаза-то испортил? У вас, однако, в роду все зрячие были.

Баев: Зрячие… Все зрячие, да не все умные. Что он, покойный родитель мой, делал со мной — это же ни пером описать, ни… как там говорится?.. Уму непостижимо, что он вытворял, чтоб я только в школу не ходил. А мне страсть как учиться хотелось!.. Сиди за печью, гложи ногу овечью — вот весь сказ родительский, Эх-х!.. Дак я, когда все поснут, лучинку зажгу, бывало, в уголок на печке забьюсь да по складам читаю. Да по всей ноченьке так-то — вот они, глаза-то, и сели.

Марья: Дак, а чего уж он так?

Баев: А спроси его! Не мужицкое дело, мол… Темен был, упрям. Всю жизнь я на него сердце держал. Помирал, помню: «Прости, Колька, учиться тебе препятствовал…». И вот знаю, как полагается говорить в таких случаях, а язык не поворачивается. А потому что — обидно. Я же какой башковитый-то был! Бывало, стишок два раза прочитаю и тут же его отбарабаню без запинки.

Марья: А понимал же потом-то — вишь, «прости» говорил.

Баев: Да потом-то… Ведь это я самоучкой уж достиг — счетоводом-то, потом бухгалтером. Ведь меня ревизором в другие районы посылали! Знали бы они, что у меня всего-то полтора ЦПШ, как у нас шутил один: церковноприходской школы! Молчал уж…

Марья: А ведь вот дал же бог такое стремление — учиться!

Баев: Я уж, грешным делом, думаю… Я уж думаю: не приспала ли меня мать-покойница с кем другим?

Марья: Господь с тобой! Тетка Анисья-то! Да ты что, Ферапонтыч… Господи! Да ты и похожий-то на отца. Да что ты, бог с тобой! Да с кем же она могла?

Баев: Ну!.. А в кого я такой башковитый? Я вот думаю: мериканцы-то у нас тут тада рылись — искали чего-то в горах… Шут его знает! Они же… это… народишко верткий.

Марья: Дак, а похож-то?

Баев: Ну!.. Похож! Потрись с малых лет возле человека — будешь похож. Шут его знает! Может, и грех на душу беру. Но шибко уж у нас с им… противоположные взгляды. Вот чую сердцем: не крестьянского я замеса. Сроду меня не тянуло пахать или там сеять… ни к какой крестьянской работе. И к вину никогда не манило. Ведь если так-то подумать: куда же это все во мне подевалось? Вот в конторе посиживать-это по мне…

Марья: Дак оно бы и все-то так посиживали — в тепле да на почете.

Баев: Садись! Чево ж ты тут заместо мужика торчишь ночами? Садись в контору и посиживай.

Марья: Посиживай…

Баев: Во-от! Голову надо иметь? Вот я про голову и говорю. Откуда она у меня, у крестьянского выходца!

Марья: Ну что же, уж из мужиков и людей больших не было? Вон в войну…

Баев: В войну-у! С наганами-то бегать да горло драть – это ишо не самая великая мудрость!..

Баев собирается уходить. Закладывает в нос табак. Марья замечает через окно, как на крыльцо сельмага всходит какой-то человек. Застывает.

Марья: (С ужасом.) Ферапонтыч, гляди-ка!

Баев всматривается в окно. У него вытягивается лицо от страха.

Баев: Стреляй! Стреляй!.. Через окно прямо!

Марья не шевелится. Смотрит в окно.

Баев: Стреляй! 

Марья: Да как я?! В живого человека… «Стреляй!» Как?! Ты что?

Ой! Сюды идет… Царица небесная, матушка, конец наступает. (Начинает креститься.) Прими, господи, душеньку мою грешную…

Баев знаками показывает пальцем на ружье и на окно. Марья вглядывается в человека за окном. Узнаёт его.

Марья: (Радостно.) Да ведь Петька это! Петька Сибирцев!

Входит Петька Сибирцев.

Марья: Заходи, заходи! Вот гад-то подколодный! Я думала, у меня счас разрыв сердца будет. Вот черт-то полуношный! Он, наверно, с похмелья день с ночью перепутал.

Петька: Счас что, ночь, что ли?

Марья: Вот идиот-то!  А ты что, за четвертинкой в сельмаг?

Петька: Заспал…

Баев: Да-а. Пить, так уж пить — чтоб уж и время потерять: где день, где ночь.

Петька Сибирцев садится на скамеечку, держится за голову.

Марья: Ну надо же! А если б я стрельнула?

Петька поднимает голову, смотрит на Марью: не понимает, что она сказала, или не придаёт значения ее словам.

Баев: Эх-х… Жители! Мне счас внучка книжку читает: Александра Невский землю русскую защищал… Написано хорошо, но только я ни одному слову не верю там.

Марья и Петька смотрят на старика.

Баев: Не верю!  Выдумал… и получил хорошие деньги.

Марья: Как это?

Баев: Наврал, как! Не врут, что ли?

Петька: Это же исторический факт. Как это он мог наврать? Конечно, он, наверно, приукрасил, но это же было.

Баев: Не было. С кем что он защищал-то ее? Вот с такими вот воинами, вроде тебя?

Петька смотрит на старика. Молчит.

Баев: Если уж счас с вами ничего сделать не могут — со всех концов вас воспитывают да развивают… борются всячески, — то где же тогда было набраться сознания?

Петька: Вот как… Так пиши в газету, опровергай.

Петька встает и выходит из избушки. В избушке воцаряется молчание.

Марья: У их, наверно, свадьба. Сестра-то Петькина за этого вышла… за этого… Как его?

Баев: Черт их теперь знает, И знать не хочу… Сброд всякий. Надо же так пить, чтобы день с ночью перепутать!.. Пойду. Спокойно тебе додежурить.

Марья: Будь здоров, ферапонтыч. Приходи завтра, я завтра картошки принесу — напекем.

Баев: Напекем, напекем…

Баев выходит. Марья немного наблюдает за ним из окошка. Потом садится на стул и, вздыхая, продолжает дежурство.

Все артисты выходят на поклон.

Автор: Чупова Екатерина Валерьевна, ведущий библиотекарь организационно-методического отдела 
центральной библиотеки им. Ю. Гагарина г. Новочебоксарск.

Лого сайта ЛитСова.РФ

ЛИТСОВА.РФ

Related Posts